Отречение

«Seven Fears are flowing into the Rivers…» © Nargaroth

 — Я ведь тебе важен?
 — Важнее всех, милый…
 — И ты мне тоже… Аннета… — с этими словами высокий статный викинг прижал к себе хрупкую девушку в алом платье, едва сдерживающую слезы. На краю берега, где они стояли, дул сильный морской ветер и дарил все больше и больше сил темным парусам красавца-драккара, собиравшегося в дальнее плаванье к чужим берегам.
 — Правда, всех-всех важнее… Прошептала девушка, все сильнее прижимаясь к могучей груди любимого, но ветер, яростный бешеный ветер проглотил ее слова. В те далекие времена, несмотря на первые попытки принятия христианской веры, и когда единобожие так причудливо и странно перемешивалась со старой верой во многих богов, северные люди еще не знали словесного понятия «любовь». Они не умели выразить это словами, и поэтому фразу «я люблю тебя», такую простую и одновременно столь сокровенную, заменяли неумелым «ты мне важнее всех».
 — Все готово к отплытию, мой господин! Святой отец желает благословить всех перед походом. — прервал прощание один из дружинников.
 — Хорошо, Свен, прикажи поднимать якорь, мы отплываем. Я сейчас подойду за благословением, — кивнул ему викинг. Тот поклонился и исчез в толпе.

Викинг осторожно поднял заплаканное лицо Аннет и ласково посмотрел в покрасневшие от слез голубые глаза...
 — не бойся, милая… Я вернусь, я ведь обязательно вернусь… Этот поход будет походом в жаркие далекие страны, где столько всего чудесного, и я обязательно привезу тебе оттуда самое лучшее, что только там есть, я украшу голову моей красавицы Аннет самыми лучшими диадемами, которые только удастся добыть, я…
 — не надо мне никаких диадем, Олаф, просто не уезжай! — с плачем оборвала его та.

Так они и стояли, обнявшись, и светлые длинные волосы викинга смешивались с северным ветром, и слезы его любимой орошали железо кольчуги, а в сердцах обоих были горечь и нежность, и какое-то непонятное, страшное предчувствие… Заунывное бормотание высокого сухопарого пастора, благословлявшего дружину на ратный поход, только усугубляло настроение.

Но ничто не бесконечно, даже разлука, и вот Олаф, славный князь самой сильной и отважной дружины, которая только когда-либо существовала на побережье Ледяного моря, в последний раз сжал в объятиях Ту, Что Для Него Важнее Всех, и, запечатлев на нежных губах последний поцелуй, вскочил на борт верного драккара.
 — Хайль! Хайль Христас!! — кричала верная дружина.
 — Вернись! — шептала Аннет, но ее голос тонул в реве викингов и вое ветра.
 — Сражаться! Сражаться во имя Христа и всех светлых богов! — орала дружина.
 — Береги себя… — тихо говорила Аннет, но ее никто не слышал.
 — Вперед! Вперед! — скандировали воины, дружно налегая на весла.
 — Я буду ждать тебя, мы ведь обязательно встретимся… слабо крикнула Аннет, но комок застрял у нее в горле, а слова унес жадный ветер...

Драккар медленно отчаливал, оставляя на берегу толпу, в которой затерялась одинокая фигурка девушки в алом заморском платье… Невесты князя Олафа. Прекрасной Аннет.

Слушая свист беспощадного ветра, плеск волн и скрип добротной обшивки, Олаф кутался в теплую волчью шкуру и все смотрел на исчезающий в тумане берег… Не родной безопасный дом звал его обратно, но собственное сердце, которое кричало ему: не увидишь, не увидишь ведь ее больше!

Однако он постарался отвлечься от дурных недостойных воина мыслей и заглушил темные предчувствия бодрыми приказами гребцам и беседой с рулевым.

Так потекли дни, ночи, десятки дней и целые полнолуния… Викинги высаживались на чужих, непокорных землях и сражались, сражались отчаянно и яростно там, где не хотели подчиняться добровольно синеглазому Олафу, грозе Ледяного Моря… Средь чужих, светлых небес звенела варяжская сталь и пенились кубки неисчислимых побед, и снова легкий, смертоносный драккар разрезал морские воды, настигая врагов, карая непокорных…

И Олаф, краса и гордость своей дружины, всегда был впереди всех, всегда вступал в бой честно и открыто, поднимая черный стяг своей родины, выпивая перед битвой кубок пенящейся волчьей крови, и сжимая в руках верный меч… И меч пел свою песню смерти, и враги в ужасе отступали перед статным воинственным викингом, в чьих очах сверкали голубым льдинками ярость и отвага. И богатой добычей наполнялись борта ладьи, и все чаще, сходя на берег, Олаф Синеглазый видел в глазах местных жителей страх, безропотную покорность и уважение, и все больше жителей принимали святое крещение, только потому что его уже приняли их нынешние хозяева, статные непреклонные варяги.

И лишь в те немногие минуты отдыха, ночью, смотря на звездное небо, казалось, качающееся вместе с кораблем, лежа на груде звериных шкур, безжалостный викинг вспоминал… Он вспоминал тот ветреный день, тот бешеный ветер и заплаканные голубые глаза, смотревшие на него с такой нежностью и болью… И сердце сжималось, и хотелось домой, почему-то именно в дождливый, сумрачный день, взбежать по крутому склону к родному жилищу, отдернуть полог спальни и обнаружить Ее, спящую, ничего не подозревающую, ожидавшую его и во сне… И под шум дождя и плеск волн лечь с ней рядом, так осторожно и тихо, чтоб не разбудить. Любуясь тонкими чертами, затаив дыхание, ждать, когда Она проснется… Охранять ее покой, пока Она спит... А когда наконец проснется? Что тогда скажет? Что сделает? И если на самом деле так всемогущ тот самый Бог, тот самый Христос, которому с таким уважением и боязнью поклонялись самые могущественные чужеземные императоры и цари, то уж конечно Он сохранит его Аннет, и его самого, для того, чтобы они смогли встретиться еще в этой жизни, когда закончится наконец поход… Тем более, что Олаф совершал поход во имя Него, и Его веру насаждал на чужих непокорных землях.

Теша себя надеждами, молитвами и мечтами, Олаф мог пролежать так целую ночь, смотря на холодные чужие звезды, сжимая в руке нательный крест, чтобы завтра к утру снова стать безжалостной смертью с мечом в руке.

Поход подходил к концу, и вот уже родные холодные воды ласкали днище неутомимого драккара, и привычный северный ветер трепал обветшалые паруса. И чем холоднее становилось, тем веселее делался князь и тем нетерпеливее он вглядывался вдаль, надеясь поскорее увидеть родной берег и одинокую хрупкую фигурку на нем…

Наконец тот день настал. Ранним осенним утром ладья входила в родную гавань…

Под гвалт собравшейся толпы, под плач и стоны женщин, не дождавшихся из похода родных, Олаф соскочил на твердую землю. Сначала ему показалось странным, что подданные приветствовали его еще более радостно, чем обычно, а некоторые даже удивленно. Олафу кланялись, падали в ноги, улыбались, но какое ему сейчас до этого было дело… Он не обращал ни на кого особого внимания, не вдумывался в смысл возгласов вокруг, жадно ища взглядом, и не находя Ту, ради которой он так стремился домой…

Никто не бросился ему на шею. Никто не взглянул ласково и радостно, и не прошептал заветные слова… И сердце князя сжималось все сильней, и все тревожней и судорожней он искал среди толпы изящную девушку в алом заморском платье, но находил только подобострастные восторженные взгляды своих подданных.

Вдруг он заметил такой знакомый и такой родной венец из светлых волос, его любимых волос цвета спелой ржи, и с радостным криком бросился туда, но… увы, когда девушка обернулась, то оказалась не Аннет. То была лишь ее сестра.
 — Скьольд, где Аннет? — спросил ее викинг, и сердце его еще больше сжалось и похолодело, когда он наткнулся на ее взгляд.
 — Ты как будто бы увидела злого духа, Скьольд! — постарался улыбнуться Олаф, — Но ведь это же я… Ты такая испуганная…
 — Олаф, ты жив? — прошептала Скьольд, пятясь.
 — Ну конечно, я стою перед тобой полностью живой и невредимый, вражеский меч ни разу не коснулся меня, благодарю Господа, но лучше не томи меня, скажи, где же Аннет?

При этих словах лицо девушки исказилось гримасой отчаяния и она, зарыдав, бросилась к Олафу на грудь, всхлипывая и пряча свое лицо.
 — Твоя Аннет, твоя Аннет...Мы думали, ты погиб… Нам пришла ложная весть о том… Мы все думали... И она тоже, Олаф… Она не выдержала…
 — Сердце словно пронзило самой страшной и острой молнией Тора… А мир вокруг словно разом потерял все свои цвета, запахи, вкус…

Пошатнувшись, Олаф взял себя в руки каким-то неимоверным усилием. Он только лишь тихо спросил: «где она?»
 — В церкви, Олаф Синеглазый… Ты еще успеешь проститься.

…И вот тогда Олаф побежал. Он несся так, как никогда еще в жизни. Он летел над землей серой молчаливой тенью, все еще не веря, не смея поверить в то, что уже произошло.

Он не помнил, как миновал деревенскую окраину, как пересек небольшую рощу, церковный двор и наконец распахнул дверь небольшой деревянной часовни, первой христианской церкви в стране Скандии…

Там, в глубине, перед алтарем, щедро усыпанном белыми хризантемами, лежала Та, Которая Была Ему Дороже Всех На Свете... Бледный сумеречный свет преломлялся в цветных витражах и падал на ее тело, делая его словно невесомым, парящим над каменным полом… Смерть уже успела наложить на ее лицо свой роковой отпечаток. Прекрасные черты стали как будто еще чище, бледнее и строже, а синие глаза хранили остатки души, улетевшей в небо…

Олаф не помнил, как подбежал к ней, как порывисто обнял, как замер в этих последних отчаянных объятиях, словно пытаясь вернуть…
 — Не дождалась меня… Дурочка моя, ну как же, ну как же ты могла такому поверить?! — прерывисто шептал он, гладя мягкие волосы…Теперь… что же остается мне теперь?!... Сражения? Смерть и Вальхалла?! Встретимся ли мы с тобой?...
 — Мы нашли ее рано утром… Она утопилась, но даже море не пожелало принять ее. Оставьте ее, князь! — прозвучал у него за спиной назидательный голос, — она самоубийца, она отвергнута нашим истинным Богом, она проклята, проклята! А вы, как христианин…

То был пастор. Как всегда чистенький, опрятный, с неизменным распятием в правой руке…

Олаф стремглав обернулся к нему и что-то тяжелое, страшное, болевшее, переломилось у него где-то глубоко внутри. Он то ли зарычал, то ли зарыдал, и одним прыжком сбил пастора с ног.
 — Да как ты можешь такое говорить, свинья?! Как?! Она была лучше и чище вас всех, подлых лицемеров, она ведь, как и я, искренне верила в милость и могущество нашего, нет, теперь уж ВАШЕГО бога, и ГДЕ ОНА?! Где ваш милосердный бог?! — рычал он, прижимая священника к стене, душа его одной рукой… — Зачем этот милосердный бог отнимает у нас самое дорогое, что есть? Почему он допустил ее гибель, почему отнял ее у меня, меня, который чтил его и поклонялся ему как никаким другим богам?! Где его милосердие? Где его благодарность?! Ооо, у меня теперь открылись глаза! Я проклинаю вашего бога, я отрекаюсь от Христа во имя всех темных богов!! — то ли плача, то ли хохоча, Олаф одним легким движением руки опрокинул задыхавшегося священника на пол. Вскочив, тот в ужасе бросился к выходу. Хлопнула тяжелая дверь, а князь, все так же по-прежнему заходясь в припадке страшного, безумного хохота, схватил свой верный меч и одним махом воткнул его в деревянное распятие, висевшее над алтарем. И храм содрогнулся. И капля за каплей, ручей за ручьем полилась из-под воткнутого лезвия темно-красная кровь, и кровь текла реками из-под алтаря, из-под стен храма, кровью рыдали каменные изваяния святых, и красная река уже подступала к недвижному телу Аннеты, но Олаф подхватил ее на руки.
 — Я не отдам тебя никому больше, дорогая… — с этими словами он опрокинул тяжелый подсвечник , и легкое быстрое пламя мгновенно охватило платяной полог алтаря, а потом перекинулось на деревянные стены, весело треща. Церковь стонала, скрипела, и потихоньку поддавалась всепожирающему пламени…

В кровавых лужах на полу отражались бесчисленные языки пламени, а Олаф шел к выходу, бережно держа на руках Ту, Которая Была Ему Важнее Всех На Свете…

Одним движением могучей руки он распахнул дверь и во дворе церкви его встретила изумленная, испуганная толпа подданных, и он усмехнулся в лицо им всем и процедил сквозь зубы: прочь, прочь от меня… Теперь это место проклято богами. Я больше не ваш князь.

Медленным торжественным шагом он прошел сквозь застывшую в ужасе толпу, держа на руках свое единственное сокровище, и только раз остановился, наткнувшись на полный отчаяния взгляд Эрика Чернобородого, своего наместника и правой руки.
 — Что же нам теперь остается, Олаф Синеглазый? — тихо спросил его тот.
 — Вам остается только гниение, и больше ничего, — усмехнулся Олаф, — правь теперь вместо меня, Эрик… Обращай народ в чужеземную веру, строй чужие храмы… а мы… Мы теперь отправляемся в далекое плавание, которое обещает вечный покой…
 — Мы? Но княгиня, Олаф, она ведь...
 — Тсс… Княгиня не умерла, нет… Она всего лишь спит…

Отстранив Эрика, Олаф продолжил свой медленный, тяжелый шаг, и толпа в страхе расступалась перед ним, и наступившую тишину нарушал только размеренный скрип сапогов князя по каменному двору, да жалобный скрип горевшей церкви.

Он миновал толпу и деревенскую околицу, провожаемый множеством взглядов, ни разу не обернувшись. Он шел к берегу моря, вдыхая дым пожара, запах моря и аромат волос любимой, чья голова покоилась у него на плече. От холодной серой глади на берег еще надвигался густой утренний туман, и высокая фигура викинга, державшего на руках хрупкое женское тело, постепенно таяла в нем… Лишь только раз, у самой кромки воды, он обернулся, и в последний раз посмотрел на всю свою прежнюю, навек покинутую жизнь. Церковь догорала, и черный остов бревен словно кричал в опрокинутое небо, дыша дымом и копотью. Толпа некогда гордых жителей северной земли, теперь превратившихся всего лишь в чьих-то вассалов, в чье-то стадо, до сих пор провожала его пораженными взглядами и молчанием. Нет, ему было незачем оставаться.

И Олаф с презрением отвернулся к звавшему их с Аннет северному морю, и прислушался к ласковому плеску волн.

Верный драккар стоял возле берега, ожидая своего хозяина. Олаф поднялся на борт и бережно опустил на собольи шкуры свою любимую, спящую вечным сном.
 — Мы теперь свободны как северный ветер, дорогая… И ничто не помешает нам, и ничто теперь не разлучит нас с тобой… Никто нам не указ. Ничто не закон и не заповеди… Теперь наш путь будет там, где мы захотим… — с этими словами Олаф отцепил якорь, и вскочил на нос корабля, вглядываясь в туман, поворачивая руль так, как было нужно. И паруса драккара вдохнули в себя ветер, гордо расправившись, и обшивка корабля тихонько поскрипывала, словно предвкушая далекий путь в Вечность.

И очертания драккара еще долго виднелись в морском тумане, и эхом раздавался скрип просмоленного дерева мачт, но потом исчезло и это…

Так закончилось правление последнего по-настоящему отважного и благородного князя в стране Скандии. Князя, когда-то любившего свой народ, но отвергшего, наконец, чужеземную веру, жестокого и гордого викинга, у которого когда-то была Та, Которая Дороже Всех На Свете…

Они исчезли вместе с драккаром, растворившись в густой дымке утреннего тумана, и никто больше не знает, где они.

…Но до сих пор, иногда, когда на Северном море непогода, и бушуют волны, некоторые моряки сквозь пелену ливня видят смутные очертания старинной ладьи эпохи викингов, полным ходом идущей прямо на их корабль. Но в последний момент, когда, казалось бы, неизбежно столкновение, драккар резко сворачивает с их пути и пропадает во мраке бури. И люди клянутся, что при вспышках молний видели на носу мрачную статную фигуру, с презрительной усмешкой смотрящую на них, а немного поодаль от него лежащее на истлевших шкурах хрупкое женское тело в старинном платье…

…И моряки осеняют себя крестным знамением, и говорят, что видели, наверное, самого морского дьявола… И только прочитавший эту повесть теперь знает правду.

…Только вот где они, кому они еще встретятся, куда теперь держит путь безутешный Олаф, и его вечно спящая Та, Которая Всегда Была Ему Дороже Всех На Свете?...