Скиталец

Тихо падал снег. Голые ветви деревьев черной паутиной разрезали серое небо, смыкаясь где-то высоко над головой. Пухлые снежные сугробы затягивали в себя, подобно белому болоту. Мириады мельчайших снежинок искрились в последних лучах пронзавшего лес умирающего вечернего солнца.

А он все шел. Невзирая на усталость и страшную, давящую боль где-то глубоко в сердце, он упорно пробирался все дальше и дальше, обдирая одежду об острые, безжалостные сучья, проваливаясь по пояс в равнодушную холодную трясину сугробов...

Человек в светлой одежде брел куда-то вглубь вечереющего леса, и последние лучи умиравшего солнца, ласково падая, казалось, растворялись в нем. Пелена снегопада скрывала катящиеся из его голубых глаз и замерзающие на морозе слезы.

У него не осталось ничего. И рыдал он потому, что когда он прерывисто дыша и не разбирая дороги, упорно шел и шел навстречу пустоте, перед его глазами проходила вся его прежняя, бесцельно прожитая жизнь. Он гнался за призраками своих желаний. Он не получил взамен ничего. Любовь и ненависть, безразличие и страсть — все это были лишь сковывавшие его, ненужные вещи. Свет жизни постепенно покидал его, а на место его постепенно заступала тьма, исходившая из глубин его израненного, уставшего сердца.

И вскоре солнце скрылось за горизонтом, а под ветками елей и на бесконечных холмиках сугробов пролегли синеватые тени. А он все шел и шел...

Он помнил, как, вначале, обуреваемый страстями, пробовал творить, создавать произведения, чтобы через них передать людям тот удивительный, безумный мир, живший в его душе. Как его не поняли... Как наступили первые разочарования и появились первые раны. Как потом, уставший от всякого людского общества, он решил уединиться. Как искал смысл жизни, и как, в конце-концов, перед ним вырисовывалось только одно-единственное слово: смерть.

Тени стали гуще и сильнее. Они зловеще улыбались проходившему сквозь них одинокому человеку, а черная паутина ветвей над головой стала крепче и ниже.

И как, в конце-концов, не выдержав людей, не выдержав самого себя, он в отчаянии воззвал к Пустоте, чтобы она забрала его, прервав бессмыслицу существования и как бросился куда глаза глядят, лишь бы бежать...

Но от себя не убежишь. На этой мысли силы окончательно покинули его и он, споткнувшись, упал возле какого-то пня, обняв его обеими руками. Не было сил сопротивляться наступающему ночному ужасу. Не было возможности противостоять торжествовавшему безжалостному морозу. Да и зачем? А тьма уже скалилась мертвой улыбкой черепа и нежно шептала ему на ухо, шелестя холодными, бесплотными губами: Отдайся мне, отдайся мне...

И мрак, исходивший из глубин Его омертвевшего сердца, постепенно заполонял его всего, соединяясь с тьмой снаружи. Наступали густые, чернильные сумерки. И он не хотел больше сопротивляться, и только устало улыбнулся, когда тьма распростерла свои объятия и накрыла его всего ледяным черным одеялом.

Лес вздохнул и погрузился во мрак и сон, похожий на вечный, забытье под тяжелым покровом мороза и черной, безмолвной ночи.

А когда вновь, по установленному природой порядку наступило утро и выглянуло робкое солнце и запели птицы, на поляне возле старого пня не было никого. И никто не знал и уже не узнает о немом скитальце, неудавшемся жильце, разочаровавшемся во всем романтике, добровольно отдавшем себя ночи, холоду и тьме.  И только тихо падал снег.